Crosshistory. Salvation

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crosshistory. Salvation » XIX век » Сквозь туман тернистый путь блестит (май, 1856)


Сквозь туман тернистый путь блестит (май, 1856)

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://sg.uploads.ru/QXvOM.jpg

Название фэндома: Пятигорск, Российская Империя
Рейтинг:  NC17
Участники: Михаил Морозов, Соня Оболенская в образе Софьи Авксентьевой (Прекрасной Софико).
Время, место: 1856 год, середина мая, Пятигорск
Обстоятельства: спокойные будни курортного города нарушены - в пригороде орудует душители, нападающие на извозчиков и пассажиров.
Капелька вдохновения:

для антуража

http://sh.uploads.ru/t/VA6Ce.jpg
http://sh.uploads.ru/t/aLGV8.jpg
Пятигорск, Царская улица и Казенная гостиница
http://sh.uploads.ru/t/4VfSp.jpg
http://sg.uploads.ru/t/b8Xq5.jpg
http://sg.uploads.ru/t/CDkT6.jpg
http://sh.uploads.ru/t/wzpNo.jpg
http://sg.uploads.ru/t/a9nsE.jpg
http://sh.uploads.ru/t/pR9Jx.jpg
Ермолинские ванны
http://sg.uploads.ru/t/tjoZa.jpg
http://sg.uploads.ru/t/PCOWk.jpg
Парк-цветник
http://sh.uploads.ru/t/ymS4M.jpg
http://sg.uploads.ru/t/tyEm9.jpg

мода

[align=center]http://sh.uploads.ru/t/fDj2L.jpg
http://sg.uploads.ru/t/BNEUp.jpg[/align]
http://sg.uploads.ru/t/X5LoI.jpg
http://sh.uploads.ru/t/lEDKB.jpg

Отредактировано Михаил Морозов (2015-07-01 09:59:36)

+1

2

Весенняя ночь была особенно хороша. Тонкий месяц рожками указывал на темную, лохматую шапку Машука. До города осталось не более десяти верст. Дорога к Пятигорску петляла и извивалась, подобно змее, и то и дело заставляла опасно крениться на ухабах легкую коляску с откинутым верхом. Коляска была на редкость скрипучей и стонала так, словно готова была вот-вот развалиться. Правил ей извозчик – щуплого вида мужичонка. Он опасливо втягивал голову в плечи и время от времени начинал что-то бормотать – то ли молился, то ли грозил кому-то запоздалыми проклятиями.
В коляске сидели две дамы, ехавшие - как можно было догадаться по числу чемоданов, связанных веревкой в багаже - на лечебные воды. Одежда выдавала в путешественницах утонченных и богатых особ. Одна была совсем юная барышня, тоненькая, в белом муслиновом платье и широкополой шляпке, украшенной бантами и цветочками, другая – постарше, должно быть, ее маменька, дородная, круглолицая женщина, в чепце из контрабандного китайского шелка и ирландских кружев.
В то время, как маменька дремала, роняя голову на мощную грудь, барышня с любопытством поглядывала по сторонам, любуясь окрестностями.
Окрестности, надо сказать, и в самом деле были дивны. Запахи трав и цветов кружили голову, теплый весенний ветер колыхал серебристые кроны тополей, росших по обеим сторонам дороги. Барышня чуть сдвинула на затылок шляпку, отчего стали видны черные, завитые по последней моде кудри, обрамлявшие миловидное личико. Достав из поясной сумочки зеркальце, девушка погляделась в него, поправляя брошку на воротничке и зачем-то перевела зеркальце на дорогу позади экипажа, но позади было так же пустынно, как и впереди.
Черты лица барышни были, пожалуй, резковаты – большеватый носик, слишком дерзко вздернутая верхняя губка, слишком упрямый подбородок, но глаза затмевали остальные черты - опушенные длинными ресницами, темные, огромные, влажные, они сияли, будто у ребенка перед Рождественской елкой.
До Пятигорска оставалось восемь-девять верст, когда ночную тишину, нарушаемую лишь скрипом колес, потревожили тихие птичьи трели. Наверное, какая-то птица, проснувшись задолго до рассвета, решила напомнить природе о себе, и потребовать скорейшего начала дня.
Едва слышный свист произвел на дам странное действие. Барышня перевела на маменьку сияющие глаза, и даже в темноте было заметно, как загорелись ее щеки. Маменька, в очередной раз уронив голову на грудь, сладко всхрапнула, в то время, как пальцы ее правой руки дважды стукнули по бортику коляски. Один только извозчик не проявил никаких признаков движения. Не было слышно и привычного бормотания, но это, видимо, объяснялось тем, что нижняя челюсть нашего колесничего тряслась, как у паралитика, не попадая зубом на зуб.
Ухабов на дороге стало больше, и пришлось придержать лошадей. Едва коляска замедлила ход, как из кустарника, росшего здесь особенно густо, появилось несколько теней. Одна из них метнулась к лошадям и ухватила их под уздцы, пригибая мордами к земле. Еще одна тень, вооруженная огромной сучковатой дубинкой, открыла дверцу коляски и довольно крякнула.
- Что, мамзели, доездились? Готовь кошельки, коли жизнь дорога, - сказала тень хрипло и превратилась в дюжего мужика с рожей, вымазанной чем-то черным. Еще две тени бросились на извозчика, схватили его за полы кафтана, за рукава, и в мгновенье ока стащили с облучка. Истошный визг взметнул стаю птиц с ближайших деревьев.
- А ну, тихо! – крикнул мужик с дубинкой и схватил маменьку за юбку, пытаясь вытащить ее из коляски. Маменька очень проворно и с неожиданной силой ударила его в ухо, отчего мужик пошатнулся и замотал головой, но юбки престарелой амазонки не выпустил. Маменька, нанесла мужику второй, не менее сокрушительный удар, и хитрым приемом схватила его за шею, вывалившись из коляски и придавив бандита всем своим дородным телом к земле.
Барышня тем временем задрала муслиновый подол и перемахнула через бортики коляски, явив не белоснежные кружевные панталончики, а новомодные мужские брюки со стрелками. Приняв боксерскую стойку, она несколькими точными ударами отправила в нокаут бандитов, схвативших извозчика. Освобожденный извозчик отполз на четвереньках на безопасное расстояние, и немедленно прекратил визжать. Маменька тем временем уже сидела верхом на чернолицем мужике и заканчивала вязать ему «калачом» руки.
- Помощь нужна, ваше благородие? – гукнула она басом.
- Веревку брось! – приказала барышня совершенно не женским голосом, делая шаг по направлению к четвертому бандиту. Это был грязный, бородатый цыган. Раскрыв рот, он смотрел на развернувшуюся перед ним баталию, и, заметив, как блеснул кастет на ручке барышни, поскорее дал деру, решив, что его скромная персона ничем не сможет помочь схваченным подельникам. Барышня ринулась было в погоню, но запуталась в длинных юбках и вынуждена была вернуться к поверженным противникам. Преследовать грабителя в такой темноте было бы глупостью.
Сняв с чемоданов бечевку, которая крепилась лишь для вида, барышня и маменька в два счета связали незадачливых преступников, применили по назначению заранее заготовленные кляпы, а потом погрузили всех троих в коляску, брезгливо отряхивая руки от сажи, которой в целях конспирации были густо вымазаны физиономии бандитов.
Вскоре скрипучий транспорт продолжил путь. Дамы шли пешком, время от времени заглядывая за бортик, чтобы проверить добычу, а извозчик семенил возле лошадей, теперь в открытую жалуясь на судьбу:
- Вот прямо скажу, ваше благородие, - причитал он плаксивым голосом, - вот недоволен я вами. Жил себе и жил, служил потихоньку, и – получи крендель к именинам! – вы на мою голову свалились! И пошло-поехало!.. Моя работа какая?.. Протокольчики писать, бумажки всякие, а вы меня вместо этого на душегубов проклятых бросаете! Христа бы побоялись, ведь не отмолитесь потом, если – не приведи Господь! – деток моих малых без кормильца оставите!..
- Смотрите-ка, вспомнил еврей Христа, - фыркнула маменька, снимая с коротко остриженной, круглой, как арбуз, головы чепец и обмахиваясь им. – Ты ж не православный, Абрам? И если жуликов боишься, зачем в городскую стражу шел? Надо было в тюрьму, охранником – спокойно, тихо, тепло…
Абрам обиженно замолчал, а маменька и барышня переглянулись и дружно расхохотались. Абрам Доронович Коган был человеком крайне трусливым и крайне жадным. При выборе профессии трусость и жадность долго боролись в его еврейской душе, после чего победила-таки жадность – жалование в страже было больше, нежели у тюремного надзирателя.
- Вот и поймали голубчиков, - пробасила маменька, поглядывая – как бы не освободились! – на связанных бандитов. – Один сбежал, да это ненадолго! Как думаете, Михаил Иванович, нам за них орден дадут или жалованье прибавят? Ведь не простых карманников поймали! Сколько они людей погубили, душители эти! Одних извозчиков человек двенадцать, верно? Не считая пассажиров…
- Посмотрим, Осип Никифорович, - ответила барышня, оказавшаяся Михаилом Ивановичем. – Надо их в тюрьму отвезти, пусть Кривопалов допрашивает, это уже не наша с тобой забота. А Абрам протокольчики писать будет. Верно, Абрам?
Маленький еврей на шутку не ответил, и подхлестнул лошадей, чтобы шли живее.
Подходя к Пятигорску, наша троица поспешила привести себя в надлежащий вид. Абрам Доронович снял потрепанный кафтан, Осип и Михаил Иванович стащили с себя женские туалеты и запихнули их в один из сундуков. Причем, оказалось, что черные кудри Михаила Ивановича были не фальшивыми, а его собственными.
Служба в имперском сыске захватила Михаила Ивановича полностью. К делу он подходил старательно, творчески и с неизменным успехом. Коллеги приписывали его удачи случайностям и фортуне, когда узнавали, что городской надзиратель вновь нашел карманника, конокрада или беглого, промышлявшего нам дорогах разбоем. Сам же он – неизменно спокойный, сдержанный, но с каким-то лукавым, «медвежьим» добродушием - объяснял всё трудолюбием и наблюдательностью. В его подчинении находились двое служащих – старший и младший надзиратели, а также – в особо важных случаях – разрешалось задействовать силы городской стражи.
В своем маленьком рабочем кружке Михаил Иванович царил и властвовал. Старший помощник Осип Никифорович смотрел начальнику в рот, и если случалось ему говорить о надзирателе Морозове, выдавал только одно: «Да уж, голова-а…» - снимал фуражку и вытирал лоб огромным клетчатым платком. Меньше превозносил его еврей из городской стражи – уже знакомый нам Абрам Коган, что, однако, не мешало ему таскаться во все опасные мероприятия вместе с Михаилом Ивановичем, и даже убедить его в собственной полезности: никто лучше Когана не мог обыскать квартиру или незаметно вести наблюдение за интересной для полиции личностью. Как уже было сказано, жадность побеждала в нем трусость, но к чести Михаила Ивановича, он смог направить данный порок в русло полезности для общества.

Отредактировано Михаил Морозов (2015-06-27 16:11:22)

+2

3

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

СОФЬЯ АНДРЕЕВНА АВКСЕНТЬЕВА


Услышав заботливо-нежный оклик "Митенька!" местное общество разом оторопело и притаилось, сбившись в беспорядочную кучу у колодца, будто их всех и каждого звали не иначе как Дмитриями, не исключая барышень. Седовласая дородная дама в неуклюжем старомодном чепце охнула, сетуя на то, что какой-то поганец попортил ей подол платья, ободрав кружевную вереницу фестонов. Её быстро утихомирила молоденькая конопатая девчушка, ткнув в бок и нетерпеливо выпрашивая монокль, подражая старшим. Все уставились на небольшую процессию, вышагивающую в сторону от извилистой тропинки, ведущей к Елизаветинскому источнику – центру местного мироздания и "великосветского" сборища на пятигорский лад.
Источником голоса звонкого, но не дребезжащего, а мягкого была молоденькая девушка, которая, подобрав подол, поддерживая обручи необъятного кринолина, устремилась вперёд, где на траве благополучно распластался ребёнок того нежного возраста, когда с трудом отличишь какого полу, одетый в рубашку-косоворотку с репсовой лентой и аппликациями, поддевку и широкие "ямщицкие" панталончики, заправленные в сафьяновые красные сапожки, приспущенные на голенищах. Ребёнок со смоляными задорными кудрями поднял было вой, но юная девица ловко поставила мальчонку на ноги, будто фарфоровую куклу, и успокоила поцелуем в лоб. По местному обществу пробежал шёпоток, разомлевшие вздохи и колкие ухмылки. Стало ясно – сегодня наравне с ураганом ближайшего поморья обсуждать будут прорезавшийся голос первой красавицы Ставропольской губернии, который доселе слыхал только местный доктор с той внушающей доверие и почтение немецкой фамилией, что заканчивается на "…берг", прочем, тот предпочитал не рассказывать о своих подопечных, а тем, кто отличался особенным любопытством, прописывал лишний стаканчик кислосерной воды.
- А там, глядишь, и ваши детки пойдут, - произнесла женщина, щурясь и вглядываясь вперёд, строгая, сухопарая, довольно высокого росту с гордой осанкой и широкими плечами, лёгкая седина её светлых волос была скорее похожа на выгоревшие под палящим солнцем локоны, глаза глубоко посаженные, проницательные и хладнокровные, брови почти незаметные, лоб широкий, бархатный, с неглубокими морщинками, скулы острые, губы сухие и чересчур тонкие. Выглядела она истинной генеральшей, несмотря на то, что супруг её – Андрей Фёдорович Авксентьев был только штабс-ротмистром в отставке. Он плёлся рядом, пресно и почти безжизненно оглядывая окрестности, то и дело вставляя неуместные словечки а ля выдержки из "Военного энциклопедического лексикона" десятилетней давности под редакцией барона Логгина Зедделера.
– Regredere!* – скомандовал Андрей Федорович, взмахнув тростью, когда юная барышня обернулась, придерживая ребёнка за ручку, и кивнула ему в ответ с милой улыбкой. На Авксентьева обращала внимание, кажется, только его дочь, остальные видели в нём доживающего свой век чуднОго старикашку. Андрей Федорович был старше своей супруги почти вдвое, когда женился, а военные кампании, последующая отставка по здоровью и проказы старшего сына сделали из бравого офицера безвольного старичка, с плохо действующей неуклюжей левой рукою и прихрамывающей левой же ногою – последствия удара и тяжкой болезни, а хуже того – без всяческого вкуса к жизни. Весь его день проходил в муштре воздуха и мало сносных недовольствах.
– То дело немудрёное, Аглая Михайловна. Пущай плодит мне поболе. Правда в толк не возьму, не щупла ли для того Софья Андревна, не сляжет? - скептично нахмурился мужчина, потирая довольно длинную бороду и ухмыляясь, будто пытаясь представить, какие бёдра таятся под пышным "колокольчиком" юбки невесты. – Не для того жену беру, чтоб на похороны тратиться. Дама в ответ гневно поджала губы, но постаралась натянуто улыбнуться, готовя как можно более тактичный ответ.
– Полноте, Спиридон, - встрял мужчина средних лет с каштановыми растрёпанными волосами, модными бакенбардами на лице вытянутом и чересчур смазливом, он шёл небрежно, то и дело поправляя собирающийся в складки поношенный однобортный сюртук, который был явно ему мал.
- А тебе, Леонид, помалкивать бы. Ишь, твоя-то… - погрозил Спиридон Гаврилович толстым пальцем аки баварской сарделькой.
- Моя-то была… - поторопился возразить Леонид Андреевич, протестуя, хотя и не без робости и боязни.
- Была, да вся вышла! – мужчина неуместно хохотнул. Аглая презрительно отвернулась, дабы не разгневать спутника с трудом сдерживаемым отвращением. Алтынников Спиридон Гаврилович - купец без малого первой гильдии, родом из Калуги, владелец Богдано-Петровского чугунолитейного завода и хозяин нескольких лавок в московском Китай-Городе. Фигура на водах что ни на есть первой величины. На деле человек скупой, корыстный, стремящийся нажить деньги, хотя бы и самыми мелкими барышами, всеми правдами и неправдами, одна только вот у Спиридона мечта – жену заиметь такую, чтоб не мещанка, а из благородных, для статусу. Да только гордые они все, разве ж пойдут на такое? Оказывается, пойдут, да ещё экая краса -"Прекрасная Софико", как прозвали Соню Авксентеву на водах. Сосватал их брат Софьи Андреевны – Леонид Андреевич, столичный повеса, игрок и страшный разгильдяй, как его ещё земля носит, сказать трудно. Леонид познакомился с ним ещё в Москве, откуда сбежал из Петербурга, а на водах удивительным образом встретил вновь. Аглая Михайловна была в возмущении от такого знакомца сына, но вдруг разом переменилась и стала уверять Сонечку, что не разглядели они сразу сердца доброго и нрава приятного, а уж о деньгах и говорить нечего. Словом, брак внезапно оказался делом решёным, а Софья, не разделявшая восторгов родных, согласилась со смиренной улыбкой, искренне веря в благие намерения матушки и брата, моля по ночам Боженьку, чтоб даровал ей ежели не любовь, так уважение к будущему супругу.
- Софья Андреевна! – позвал барышню Алтынников, вальяжно подступая к ней сбоку. Аглая Михайловна подхватила прибежавшего внука Митеньку на руки, грозно проговорив сыну, когда купец отошёл вперёд:
- Не понимаю я тебя, Лёня. Этот твой Спиридон - чучело огородное. Как можно!? – возмущенно процедила сквозь зубы мадам Авксентьева.
-Так надо, маменька. Так надо, - уверенно произнёс Леонид Андреевич, глядя на вздымающийся к небу лохматый склон Машука.
- Сам делов наворотил, а сестрице расплачиваться, нет у тебя совести, Лёня, - не унималась Аглая Михайловна, было видно, что сердце у неё кровью обливается (не столько по судьбе Сони, сколько из-за собственного честолюбия), видя этого необразованного бородатого мужика в картузе, длиннополом сюртуке темно-синего крепа с лисьим хвостом на поясе, шароварах в мелкую полоску и сапогах с высокими голенищами, который говорить то и мог что только о пушнине и изделиях из чугуна: котлах, заслонках с дужками, вьюшках, дверках с полудверниками для печей, да жаровнях, сковородах и рукомойниках. Авксентьевы за несколько дней знакомства успели запомнить, сколько надо чугуна для заслонки и как приварить фигурную ручку, а под каким градусом накала дужки становятся хрупкими. Дать бы ему его же чугунной сковородой по голове, чтоб умолк, ей-богу.
-А у вас, маменька, много совести-то?
- Молчи, паршивец! – почти рявкнула Аглая Михайловна и тут же ласково улыбнулась подошедшей под руку со Спиридоном Гавриловичем Соне.
- На караул! – донеслось от Андрея Фёдоровича, который вытянулся по струнке.
Софья Андреевна скромно опустила глаза, на фоне жениха она выглядела совсем хрупкой и нежной, почти неземной, а её естественная красота сияла ещё ярче и без дорогой оправы: по-славянски округлое лицо с румянцем, тонкий носик, как у брата и матери, большие хрустальные васильковые глаза со взором ласковым и кротким, аккуратные брови, не слишком пухлые, но чувственные коралловые губки. Ей была очень к лицу тогдашняя прическа широким взбитым бандо с низко спущенными по щекам буклями, грациозно окаймлявшими лицо и её матовый лоб, а кожа прозрачно-бледная, алебастровая, насколько возможно у светловолосой девушки. В подражание французской императрице Евгении, прекрасной испанке, многие дамы выкрашивали волосы в модный русый цвет, который так куцо выглядел на фоне здоровых пышных локонов Сони цвета зрелой пшеницы с лёгким медным отблеском. Одета она была в выцветшее муаровое платье светло-зелёного цвета, явно перешитое из матушкиного туалета по новой моде, отделанное рюшем и декоративными пуговицами, нарядность и лёгкость придавали платью кисейный воротничок и подрукавнички, а шею и декольте прикрывала фишю – косынка из лёгкой ткани, отголосок старины. Тонкие пальчики сокрыты под перчатками, в руках сложенный зонтик "маркиза" с резной деревянной ручкой, и веер со старинной литографией на развороте. Местный народец поглядывал на уездную красавицу неоднозначно: скромность и молчаливость принимали за гордость, пренебрежение и чванство, тёплые улыбки и взгляды – за лицемерие и подхалимство. Одни восхищались без продыху, другие так же завидовали. Авксентьевы держались от общества особняком, дочь будто и вовсе прятали от посторонних глаз, а потому прелестная Софико стала загадкой и музой всея вод, и благословением было увидеть на улице хотя бы краешек её соломенной шляпки. Исключением была церковь, где Софья Андреевна бывала регулярно, а потому иной раз у заутренней появлялись внезапно уверовавшие физиономии. Само собой, такой затворничество породило кучу небылиц, дескать приехали на воды от дурной репутации, теперь грешки усердно замаливают, люди бессердечные и исключительно корыстные, а Софико прячут - цену дитяте набивают, чтоб продать подороже гнилое яблочко, и мол мальчик-то малой не племянник вовсе, а плод греха Софьи Андреевны от прелюбодейства с цыганом-проходимцем.
__________________

•(лат.) вернуться в строй

+1

4

Утро в Пятигорске еще даже не начиналось - только думало начинаться, а господин Кривопалов, состоявший в должности стряпчего по уголовным делам, находился на службе, в кабинете, расположенном в здании управы благочиния, и пребывал в состоянии, которое можно описать, как паническое. И не мудрено было испытывать панический страх этому важному чиновнику – вот уже второй год, как в окрестностях Пятигорска (милейшего городка!) орудовала шайка «душителей». Впервые они заявили о себе прошлой весной. Тогда на дороге к Пятигорску была найдена первая жертва – извозчик Антипов. Сначала его не опознали, потому как пролежал он в кустах, на обочине дороги, куда его сволокли бандиты, около недели. Несчастного обобрали до нитки, сняв даже исподнее. Только на шее – как визитная карточка убийц – была затянута веревка. Пропали лошади и коляска Антипова, найти их так и не удалось. Новость всколыхнула городок, а через неделю был найден еще один труп, а потом и еще… Бандиты уже не прятали убитых, а бросали на дороге, воодушевившись, должно быть, первым успехом и войдя во вкус. Жертвы были раздеты догола, на шее у каждого болталась веревка, бесследно пропадали коляски и лошади.
Вся полиция была поставлена на ноги, проведено около пятидесяти облав по притонам и в домах скупщиков краденного, но ничего, даже самой маленькой зацепочки обнаружить не удалось.
Лето прошло спокойно, а осенью, когда извозчики снова начали возить в Пятигорск курортников, убийства повторились. Зарвавшиеся бандиты нападали почти каждую неделю. Теперь они начали охоту не только на извозчиков, но и на пассажиров, выбирая те коляски, в которых ездили дамы. Скандал с московской графиней Стрепетовой, которой вздумалось ехать в ночную пору, чтобы полюбоваться окрестностями и луной, стоил прежнему городскому надзирателю должности – его тут же отправили на пенсию. Зима прошла, и весна принесла Кривопалову особое беспокойство. Он понимал, что если бандиты продолжат убийства (а то, что они продолжат, стряпчий не сомневался), то следующим на заслуженный отдых будет отправлен сам господин Кривопалов, к чему последний в ближайшие лет пять совершенно не был готов. Госпожа Кривопалова только-только разрешилась седьмым по счету отпрыском, и всячески намекала мужу, что малютке необходима новая кроватка, а ей самой – пара-тройка новых туалетов, так как в прежние платья она влезает с трудом.
Вся надежда стряпчего по уголовным делам была обращена к новому городскому надзирателю – Мише Морозову, который отличался оригинальным подходом к расследованию дел. На его счету числилось много удачных расследований, поэтому на собрании управы благочиния по выборам городского надзирателя Кривопалов порекомендовал Морозова, высказавшись о его кандидатуре более чем лестно.
Взявшись за дело с обычным рвением, надзиратель Морозов предложил хитроумный план – переодевшись со своим помощником женщинами, они катался в коляске по ночам, надеясь, поймать душителей «на живца». Курортный сезон начался, а морозовские вылазки не приносили плодов. Трупы продолжали появляться, бандиты перестали прятаться под покровом ночи и убили еще двух извозчиков средь бела дня. Кривопалов перестал спать. Бессонница мучила его, а едва он закрывал глаза, ему чудилось одно и то же – почетные проводы на пенсию, слезы и причитания жены и плач голодных малюток. Он упросил Морозова участить поездки в дамских туалетах, и каждый раз ждал его возвращения, беспокойно шатаясь по кабинету.
Пройдя в очередной раз привычную дорожку от окна к двери и обратно, Кривопалов посмотрел на небо, отмечая, что, верно, к ночи пойдет дождь. Осторожный стук в дверь заставил его сердце заколотиться, словно сумасшедшее. Открыв двери, Кривопалов увидел Морозова Михаила Ивановича собственной персоной. Лицо надзирателя было усталым, но довольным.
- Как успехи?.. Неужто, поймали? – с придыханием спросил Кривопалов, хрустя от волнения пальцами.
Михаил Иванович кратко доложил ему о проделанной операции и сообщил, что жуликов увезли в местную тюрьму.
- Герой! – Кривопалов в порыве благодарности заключил молодого человека в объятия и облобызал. – Все, бегу в тюрьму! А вам, – орден! Самолично напишу в Петербург! Сколько раз вы с Осипом туда-сюда мотались? Раз десять-пятнадцать?.. А теперь – спать! Сегодня на службу даже не появляйтесь, без вас справимся. Осипу тоже выходной, и кто там с вами был…
- Как скажете, Александр Степанович, - Морозов коротко поклонился, щелкнув каблуками.
Они вместе вышли из управы благочиния и разошлись в разные стороны. Кривопалов вприпрыжку помчался в тюрьму, допрашивать бандитов, а Михаил Иванович побрел к дому, с наслаждением вдыхая ароматный воздух Пятигорска.

+1

5

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

Ещё недели не прошло с торжественного освящения епископом Иеремием нового храма Лазаря Чотиреденного, наконец-то достроенного на склоне Машука по Ярморочной улице, как его подступы уже оприходовали бойкие попрошайки и даже завёлся свой юродивый по прозвищу Блаженный Никанор, фигура колоритная, хотя проще сказать - местный дурачок с кривым беззубым ртом и одеждой шиворот-навыворот, говорящий настолько нечленораздельно, что каждый выдумывал из звуков, извергающихся его причмокивающими губами, свой сакральный смысл. Церковь же, совсем свежая, сверкающая чистотой не только святой, но и внешне-эстетической, представляла собой форму куба на высоком цокольном фундаменте, к величественному портику-входу, украшенному колоннами коринфского стиля вела широкая лестница, а сам по себе храм уютно примостился на фоне склона, будто высеченный в скале святой перст.
Софья Андреевна с трепетом и благоговением проходила мимо, не забыв перекреститься, персиковые губы её безмолвно зашевелились в молитве, а на ум невольно приходила первая строка Псалма сто двадцатого "Возведох очи мои в горы, отнюдуже приидет помощь моя." Матушка её настроена была куда более прозаически и, щурясь от слепящего навязчивого солнца, выглядывающего масляным зрачком из-за серых одутловатых век облаков, думала о предстоящей свадьбе.
- Или всё ж-таки в Скорбященской? Да, там тесновато, но нам-то что с того? Гостей нам много не надобно, да и Спиридону Гавриловичу лишние рты потом кормить в ресторации. Он человек деловой, бережливый, ты знаешь. Оно и хорошо, расточительство - дело грешное, - размышляла Аглая Михайловна, пытаясь оправдать откровенную скупость жениха, взявшего на себя бремя расходов.
- Как вам будет угодно, матушка, - тихо отозвалась Соня, прижав к себе сильнее альбом с акварелями и набросками, большинство их которых были написаны не здесь, а ещё в новгородском университете благородных девиц, обучение в котором оборвалось бедственно и безрадостно, а главное - неожиданно для юной барышни, но роптать она не смела и лишь пыталась своими силами продолжать занятия сама собою. Признаться, Софье было безразлично, где окончится её безмятежное девичество в новёхоньком храме Лазаревом или в самой старой пятигорской деревянной церкви, о которой даже покойный Незабвенный император Николай I выразился: "церковь крайне тесна и не соответствует городу во всех отношениях". Меньше всего ей хотелось отравлять последние деньки горькою полынью мыслей о предстоящем замужестве, а оттого её безучастность Аглая Михайловна считала благостным смирением и тем была довольна.
На пути к салону швеи-модистки, которая при нём держала ещё и галантерейную лавку, к дамам семейства Авксентьевых примкнул Алтынников, вечно являвшийся как чёрт из табакерки. Своим грохочущим голосом он поприветствовал будущую тёщу и невесту, произнёс пару самых пошлых и банальных комплиментов, не забыв упомянуть несколько "удивительных" свойств чугуна, напоминающих ему каким-то макаром Сонечку, и, вручив свёрток и помятый букет из роз, испарился под натиском Аглаи Михайловны, которая своей натянутой любезной улыбкой готова была порезать на лоскуты, благо предлог сыскался подходящий – таинство свадебного платья.
На приступочке Софья Андреевна стояла уже битый час, все члены её успели окаменеть и заныть, но она старалась не горбиться и стоять смирно, пока большеглазая кучерявая еврейка Азриэль, в простонародье – Азя, плясала вокруг молодой девушки с иголками в руках и зубах, подкалывая то там, то сям, выделывая выточки по хрупкой фигурке и обсуждая с мадам Авксентьевой будущий фасон. Аглая Михайловна только фыркнула, когда увидела в подаренном свёртке дорогие, но совершенно безвкусные грубые, как неудачно застывший иней, кипельно-белые накрахмаленные рюши. И серьги в бархатной коробочке, пусть с самоцветами и серебром, но такие аляпистые и вульгарные, что надеть их едва ли решилась бы даже крестьянка на масленицу. Закатив очи горе, Аглая собралась с духом и отложила "дарёного коня" с глаз подальше, расхваливать откровенное убожество она постеснялась.
Азриэль скомандовала повернуться, и Соня смогла увидеть себя в краешке зеркала. Лицо бледное, фаянсовое, неподвижное, руки тонкие, почти не тронутые загаром, выглядывающие из-под струящегося кремового муслина, тафты и кисеи с ярусами оборок. Софья вдруг поняла, что платье это – её саван. Скорбные мысли заволокли сознание, заскреблось на душе, воем кручинистым что-то заныло. Стать бы вольной голубкой, да устремиться в небеса чистые, ласковые. Девушка зажмурилась, что было мочи, чтоб не заплакать, представила она гордые непоколебимые горы, но не Машук, а пятиглавый Бештау, за которым призрачно синели величавые склоны Эльбруса. Увезёт её Спиридон Гаврилович и не успеет она вывести на бумаге степи цветущие да маковки пятигорских вершин, прорезающие густое небо. Стало ещё паршивее, горло свело от накатившей печали. Тогда взмолилась она к Всевышнему, чтобы дал ей сил и смирения, чтоб принял её жертву да благословил, открыл ослеплённые гордыней очи и дал увидеть в женихе её то благостное, что принесло бы покой. О счастье она даже и не мечтала, оттого лила горючие слёзы по ночам. "Долг превыше всего, долг!" – твердила она себе, преисполненная искренней благодарностию, и к матушке, и к батюшке и даже к брату, которого любила хотя бы потому, что тот был её родной крови, хотя мало добра он принёс семейству. Скоро придётся расстаться с ними, сначала в Европу, а потом обосноваться в Москве или на худой конец Калуге. Тоска щемила в душе только при мыслях о маленьком Митеньке, какого ему будет здесь с бабушкой-дедушкой и отцом без должной девичьей ласки? Всего за пару месяцев Соня привязалась к мальчонку глубокой нежной любовью и совсем не хотела покидать малолетнего родича. "Долг" - повторила она про себя. Будет ли чувство исполненного долга греть сердце в опустошенной груди бесконечными ночами? Софья Андреевна утешалась тем, что не имея возможности любить того единственного, возлюбила весь мир, которому была простодушно открыта, не видя его дурных пороков, прощая лицемерие и злобу, снисходительно относясь к грубости и невежеству, возлюбила наивно и бескорыстно.

+1

6

Пройдя вдоль липовой аллеи, Михаил Иванович обратил внимание на купца Алтынникова, который торопливо поднимался по крутой улице, засунув под мышку букет. Лицо купца - сосредоточенное, нахмуренное, ничуть не походило на физиономию пылкого влюбленного. Да и сам купец мало напоминал героя дамских романов. Морозов смотрел на него с любопытством и недоумением. Весь город знал, что младшая барышня Авксентьева, которая совсем недавно приехала в Пятигорск, но уже заслужила лестное для барышень прозвище "Прекрасная Софико", вскоре обвенчается с Алтынниковым. Об этом болтали на всех углах. Почему барышня дворянского происхождения выходит замуж за купца всем было понятно. Софико была красива, Алтынников - богат. Красота и деньги всегда должны идти рядом. Саму Софико Михаилу Ивановичу видеть еще не приходилось - девица была скромна и редко показывалась на людях. Но и сказать по-правде, надзирателя мало занимала жизнь знатных горожан. Основной интерес он испытывал к жителям Нижнего города и Кабардинского квартала. Там проживали отбросы общества: рабочие, малоимущие, проститутки, карточные шулеры, воришки и кое-кто пострашнее. О них-то и думал молодой надзиратель, подходя к дому.
Сдача жилья внаем в городе Пятигорске была едва ли не единственным, но точно – самым доходным делом. В сезон цены подскакивали до 250 рублей в месяц, а при особо благоприятных обстоятельствах – и до 300. Казенное жилье Михаила Ивановича было не особенно роскошным, но достаточно удобным. По-приезду, после тесной родительской квартирки в Петербурге, казенное жилье казалась молодому человеку едва ли не сказочным дворцом. Позже, побывав в домах именитых горожан, куда он был вхож по роду деятельности, он понял, насколько были жалкими его собственные «хоромы». Другое дело, что надзиратель Морозов не страдал оттого, что спал не на перине, а на казенном матрасе, и ел на завтрак сухую вчерашнюю слойку, а не свежайшую выпечку от знаменитого местного кондитера Духова. Беспорядка в бумагах и в делах он не терпел, но даже не замечал, если горничная неделями не стирала пыль с подоконника и стола. Личных вещей у него было немного, книг он не читал, полагая, что все нужное изучил в детстве. Одевался просто, имея всего две перемены гражданского платья, повседневный мундир и парадный..
На улицах уже раздавались голоса ранних пташек – курортников, спешивших принять ванны, когда Михаил Иванович, наконец-то, рухнул в постель, блаженно потягиваясь. Он тут же провалился в сон, испытывая огромное удовлетворение от выполненного долга. Сон ему снился тревожный, неясный. Снова и снова перед ним появлялись лица, перемазанные сажей, и двое бандитов в лохмотьях стаскивали верещавшего Абрама с козел…
Проснувшись под вечер, Михаил Иванович продолжал лежать в постели, уставившись в потолок.
Начался дождь. Он, крадучись, пробежался по крышам, добежал до липовой аллеи, и уже тут пролился со всей мощью, на которую оказался способен.
Что-то не нравилось Михаилу Ивановичу в пойманных бандитах. Как-то слишком топорно они сработали. И потом – почему разбойники не набросили на извозчика и пассажиров веревку, как делали при прошлых убийствах? А если… это не те душители?
Мысль была неприятной. Михаил Иванович перевернулся с боку на бок, но спать уже не хотелось. Неужели, они поймали не тех? Стало быть, в округе появились другие любители легкой наживы? Или наслышались о «подвигах» и решили под шумок ограбить пару-тройку колясок? Сев на кровати и сунув руки под мышки, Михаил Иванович еще раз воспроизвел в памяти действия напавших на его коляску. Чем дольше он размышлял, тем больше приходил к выводу, что к душителям пойманные им проходимцы не имели никакого отношения.

+1

7

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

Изматывающий день продолжился в большом двухэтажном здании машукского камня на солнечной стороне бульвара у цветника – в Казённой Ресторации, где можно было не только отобедать, но и снять один из девяти нумеров, а два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, здесь проводились благородные собрания с музыкой и танцами, на которых, правда, Софье Андреевне бывать не приходилось и навряд теперь приведётся. Ресторация встречала гостей большой передней лестницей с фронтом из шести колонн ионического ордера, которая вела в главную залу или непосредственно ресторан. Сама зала была в два этажа с хорами для музыкантов у задней стены. Вправо вход в дамскую и уборную, как помнила Соня, а влево – комната для мужчин, позади же была бильярдная и буфет, которые также вели в залу.
Софико мирно сидела за столиком у окошка, пристыженная замечанием матушки, что достала угольки для рисования и чуть не попортила скатерть. Было утомительно скучно, но девушка находила мелкие радости, с мечтательной улыбкой разглядывая кипящую на улице жизнь. Мужскую половину семьи Авксентьевых было решено оставить дома, проку с них никакого, а лишняя суета обещалась свести разыгравшуюся мигрень Аглаи Михайловны к египетским пыткам. Сама она сидела в сосредоточенной задумчивости, вглядываясь в меню ресторации, выведенном на плотном пергаменте удивительно красивой каллиграфией. Нужно было продумать угощения для свадебного торжества, которое было решено провести здесь же, хотя Аглая была бы не против чего-то более скромного и уединённого. Алтынников долго упорствовал, он уверял, что нынешний содержатель Ресторации – таганрогский купец Пётр Найтаки – старинный его приятель, а потому по-дружески уступит копеечку-другую, а часть возьмёт пушниной, особливо горностаем, так облюбованным его супругой, удивительно, что не чугуном. Вот и сейчас Спиридон Гаврилович удалился с сыном Найтаки – Алексеем Петровичем в одну из комнат, дабы утрясти детали.
Старшая Авксентьева тяжело выдохнула, произнеся вслух: "Белужья икра…" и потёрла виски, Соня с любопытством покосилась на брошенные на стол листы, но решила вопросами матушку не донимать. В это время под бодрый шелест юбок в зале появилась занятная дамочка возраста зрелого, но не настолько, чтоб усохнуть и сморщиться. По всему было видно, что некогда она была настоящей красавицей, до сих пор черты её сохранили что-то приятно-притягательное, а во взгляде, горящим энергией, сквозило врождённое естественное кокетство.
- Ба! Аглая ты моя Михайловна, сколько лет, сколько зим! – воскликнула она и бросилась с объятиями. То была Екатерина Матвеевна Зюкина, уроженка Пятигорска, одна из дочерей первых переселенцев, и чуть не дальняя родственница самого основателя города генерала Ермолова. Душа местного общества, она знала всех и вся и умудрялась бывать везде и сразу. Рано лишившись родителей, Екатерина Матвеевна, получив знатное наследство, некоторое время жила с опекуном в Петербурге, а после вернулась на родные воды особенным человеком, изысканной столичной барышней, изыски эти, правда, надолго не сохранились и быстро смазались в местной провинциальной бытности. Жизнь Катерина по молодости вела вольную, существовала во многом за счёт своих обожателей и нисколько того не стеснялась, остепениться так и не смогла, потому замуж не вышла, да и нужны в том в упор не видела. Зюкина, надо сказать, женщина участливая и крайне деятельная, причём это "крайне" ключевое слово, поскольку вносит во все её благие намерения то гнетуще-навязчивое и упёрто-дотошное, что губит на корню все старания и побуждения. От скуки она загорелась страстью к тяжбам и всяческим разбирательствам, ей было дело до всего: до уснувшего на посту градового, злоупотреблений на новой стройке, сомнительности проведённой частной лотереи и прочего, а уж пороги Управы благочиния Зюкина обивала чуть не ежедневно, заваливая своими заявлениями, где она не то потерпевшая, не то поверенная, не то свидетель. За глаза её называли, скрипя зубами, не иначе как третьим ратманом, а одно её имя вызывало у тамошних служащих боль головную, зубную да колики в печёнках. Была бы воля полицмейстера, поместил бы сию энергичную барышню в каталажку от греха подальше.
Познакомилась Екатерина Матвеевна с Аглаей Михайловной ещё в первый приезд Авксентьевых на Воды, сразу по выходу Андрея Федоровича в отставку. Последний год город дышал спокойно, поскольку Зюкина после неудачного романа с наместником Муравьёвым отправилась с горя путешествовать, а в год нынешний, когда на посту его сменил князь Барятинский, вернулась обратно и пребывала в городе уже второй день, успев прознать последние новости и, конечно же, напомнить о себе надзирателям, приставам и половине полицейской стражи.
Размахивая в руке купчей подобно вееру, она села рядом за стол, долго восхищалась Софьей Андреевной, которую видела когда-то ребёнком и принялась изводить Аглаю бесконечной болтовнёй, поток которой унять быть невозможно. Первый раз в жизни Аглая Михайловна была бы искренне рада появлению Спиридона Гавриловича, но он задерживался. Соне матушкина приятельница понравилась, несмотря на свою шумность и суетливость, Зюкина была весёлой, говорила без умолку, непринуждённо и забавно рассуждая, улыбка у неё была добрая, глаза мягкие хотя и не безвольные, вся она была разительно живая по сравнению со своей сухой и строгой приятельницей.
- Ой, девоньки дорогие, - загадочно улыбнулась она, томно вздохнув. – совсем забыла! Вы видали нового надзирателя? Ну, вам-то он не новый, должно быть, а вот я такового не припомню.
Аглая равнодушно промолчала, а Соня покачала головой, глядя с интересом.
- Ах, знала б, никуда из Пятигорска не поехала бы, - женщина снова вздохнула, - из самого Петербурга пожаловал. Где мои годы, Аглая? – досадливо посетовала она, закатив глаза в блаженной улыбке, - высокий, статный, кудри смоляные аки вороное крыло, а глаза! Глянет – млеешь! Хорош…ай да хорош!
Она по-кошачьи сощурилась и вкрадчиво промурлыкала:
- Михаил Иванович. Соколик яхонтовый.
Соня попыталась представить себе этого надзирателя, но никаких определённых черт в голову не приходило, она лишь смущённо улыбалась, не зная, что следует в подобном случае отвечать, Аглая Михайловна продолжала думать над меню и давно потеряла нить разговора, отрешившись, но на всякий случай неодобрительно взглянула на Зюкину, чтоб та не забивала её дочери голову. Катерина Матвеевна с трудом подавив свои сентиментальные измышления, решила сменить тему:
- А что я давеча слыхала, что вы голубушку Софьюшку за этого..Алтышкина-Алтынкина..А! Алтынникова выдаёте. Скажут тоже люди, разносят блашь паршивую на хвостах, так я им и говорю: проваливайте по добру по здорову, нечего тут про Авксентьевых языками чесать! Я им, само собой, не поверила, да ты видела его? Боже упаси от такого зятя! Его, знаешь ли, как прозвали? Мусье Чугункин!
Улыбка пропала с личика Софьи Андреевны, которая будто разом обескровилась, печально опустив глаза. Аглая подняла оскорблённый взгляд и резко бросила, полоснув металлом голоса по воздуху:
- Выдаём, но это не твоего ума дело, Екатерина Матвеевна.
- Нет, а как же это? – оторопела Зюкина, не веря ушам своим и разом осела на стуле и замямлила. – Ну, с другой стороны, а чем не жених? При капиталах, до гробовой доски лишений знать не будешь. А что до невежества, - женщина ласково и виновато посмотрела на девушку, - Сонечка, так то воспитать можно. Мы ещё из твоего Алтышкина-Алтынникова человека сделаем!
- Не слушай Екатерину Матвеевну, Соня, - Аглая перевела гневный взгляд на подругу, - ты вон довоспитывалась уже. Бобылихой на склоне лет осталась.
- А я не от плохой жизни. И знаешь ли, уж лучше так, чем…. – она осеклась и решила уступить ради Софьи Андреевны, - Ну, может и твоя правда.
- Спиридон Гаврилович главным образом дело своё знает, семью почитает, возлияниями не усердствует. Человек уважаемый! Первой гильдии купец, не какой-то там торгаш мелкий! Завидуют тебе, Соня, девки на выданье всего уезда, да что там, всей губернии! – воодушевлённо заверила Аглая Михайловна, утешая и сама, кажется, веря своим словам. Екатерина Матвеевна усердно закивала. Софья улыбнулась краешками губ, но заметно сникла, хотя и пыталась всячески скрыть комом в горле застрявшую горечь. Она глубоко вдохнула и отвела взгляд, чтобы никто не увидел, как мокрым блеском стали отливать её глазки.
- А вот и он! – возвестила Аглая Михайловна и натянула дежурную улыбку.
- О! Это что за девичник раньше времени? Здравия почтенному собранию, – довольный Алтынников вразвалку подошёл к столику и, смеясь, расцеловал дамам ручки, особенно долго задержавшись подле Софьи Андреевны и уселся, откинувшись по-хозяйски.
После приветственных слов и представлений, распорядились насчёт чая.

+1

8

Спать не хотелось. Морозов потер подбородок, прикидывая время. Потом он прислушался. В доме стояла гробовая тишина. Приходящая горничная, должно быть, уже ушла. Сторож, как всем было известно, предпочитал ночью из своей коморки не выходить, находя утешение в компании с бутылкой сливовой настойки.
Откинув крышку сундука, стоявшего в углу комнаты, Михаил Иванович достал оттуда драную на локтях женскую кофту, калоши, старые-старые солдатские штаны, украшенные многочисленными заплатками, картуз с треснувшим козырьком, и быстро переоделся. Куском пемзы он натер щеки, нос и подбородок, а потом зачерпнул горсть земли из цветочного горшка с геранькой, которую ему принесла горничная «для украшения». Вымазав лицо и волосы, и выждав немного, Михаил Иванович умылся в рукомойнике, после чего с удовольствием оглядел собственную физиономию, отразившуюся в зеркале. На него смотрел не строгий городской надзиратель, а бродяга с красным, неровным, словно после болезни оспой, лицом. Волосы висели противными сальными прядями и были совершенно неопределенного цвета. Завершающим штрихом послужил линялый шарф, который Михаил Иванович намотал в несколько витков вокруг шеи.
Выскользнув из дома, новоявленный бродяга сунул руки в карманы и поплелся в сторону Нижнего города, время от времени сплевывая прямо на мостовую и напевая под нос песенку о прелестнице Маше, которая любит гостей. Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, спешили перейти на другую сторону улицы и вполголоса возмущались, куда это смотрит полиция.
Михаил Иванович спешил убраться из центральной части города, опасаясь, что будет схвачен собственными же подчиненными. Пока о его похождениях знал один только Абрам, и просвещать кого-то еще молодой человек не хотел.

+1

9

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

Лёгкий неплотный воздух безлюдного зала стойко проелся густым камфорным запахом свежего кофия, который изволила откушать Екатерина Матвеевна, остальные, морщась и свыкаясь с кисловато-горьким ароматом вяжущего бурого напитка, пили чай, заедая сладкими коврижками. Как кто-то выразился однажды: "купеческая" Москва пьет чай, а "чиновный" Петербург — кофий. Зюкина хотела сказать что-то пафосное в духе Радищева: примусь же услаждать прихотливость мою плодами пота несчастных африканских невольников, но не стала, боясь разводить извечный диспут о рабовладении, который непременно выливался в споры о крепостничестве и том, что мы, вот так же как и кофий, пьём слёзы крестьян своих за обедом.
- Сонечка, ты ж что ж, кофий не жалуешь? – добродушно поинтересовалась Екатерина Матвеевна, манерно поднеся чашку почти к самому носу, медленно с нескрываемым удовольствием вдыхая аромат, от которого так и веяло теплотой.
Софико хотела было открыть рот, но при маменьке не решилась. В пансионе она с другими воспитанницами по праздникам угощались кофием, но Аглая Михайловна под влиянием статей суеверных консерваторов и упёртых врачей по-пуритански объявила, что это вредные телу и душе излишества.
- Какая жалость! А то бы и испили, и по гуще знамения потолковали, - с досадой вздохнула Зюкина, вспоминая с каким азартом они слушали кофейницу в одном из салонов.
- Вздор! – недовольно вставила Авксентьева-старшая с тем оттенком в голосе, так напоминающем "чур меня!".
За окном раскатисто каркнул ворон, так истошно, что Софья Андреевна вздрогнула, по телу пробежал гнетущий холодок. Девушка оглянулась, устремив взгляд в окно, но там было спокойно и безмятежно: по улице неспешно прогуливались горожане и поправляющие здоровье гости Вод, недалеко от выхода прогоняемые с изрядной частотой полицейской стражей расположилась городская рванина, в надежде на подаяние посетителей Ресторации, на изящной лестнице застыл кот, вытягиваясь в охотничью стойку, не отводя зачарованного взгляда от двух голубей, готовясь к смертоносному прыжку. Меньше всего Софье хотелось сейчас узнать о своей судьбе, о грядущем замужестве, сладкое неведение оставалось единственным утешением.
- Да вы, что же, ворожея, Катерина Матвевна? – скептично заметил Алтынников, с ухмылкой подкручивая ус.
- Настоящие ворожеи, Спиридон Гаврилович, это ваша купеческая порода. Экие чудеса творят! Вон, Емельяна Карпова с Курганного переулка на чистую воду вывели, слыхали? Торговал, оказывается, чаем спитым!
Аглая резко отставила чашку со своим чаем на стол, Соня тоже посмотрела на свою и даже цвет вдруг показался ей предосудительно мутным до неприятности, хотя у Найтаки подавали всё отменнейшего качества.
- Это вы меня, Алтынникова Спиридона, ровняете с этими шельмами? – У купца даже уши побагровели от злости, он стукнул тяжелым кулаком по столу, и посуда испуганно затрепетала неловким дребезжащим звоном. Соня пугливо вжалась в стул, ощущая, сколько в Алтынникове грубой силы, станет ли он бить её когда-нибудь? Матушка утверждает, что нет, да и разве она не покладиста и добродетельна? Но что-то внутри предательски шептало, без рукоприкладства не обойдётся. В детстве Софья видела, как порой замахивается её отец в пылу перепалки на матушку, брат свою жену, поговаривают, бил беззастенчиво, но всегда ли так должно быть? Софья Андреевна вздохнула: Господь терпел и нам велел. 
- Так куда вы решились поехать в свадебное путешествие, дорогой Спиридон Гаврилович? – елейно встряла Аглая Михайловна поняла, что требуется её решительно вмешательство, она сверкнула глазами в сторону Зюкиной так яростно, что той стало не по себе. Екатерина Матвеевна изобразила саму невинность и спряталась взгляд в чашке, продолжая со смаком попивать кофий. Соня заметно оживилась, она надеялась увидеть Европу, попрактиковать свой французский, возможно, выучить итальянский, увидеть застывшее величие палаццо и замков, расписных соборов, серых зданий из тонкого каменного кружева, диковинных цветов и птиц.
- По Волге поедем. В вояжу. – Спиридон ещё косо поглядывал на Зюкину, но пар выпустил и теперь, сгорбившись, возил кончиком баранки по черничному варенью. Улыбка Софьи Андреевны заметно потускнела. Женщины взглянули на купца с лёгким недоумением.
- Война-с, - Алтынников понял упрёк, он до последнего колебался, но всё же решил ограничиться красотами Российской Империи.
- Так, позвольте, мирный договор подписали два месяца как, - вступила всезнающая Екатерина Матвеевна, готовясь к очередному спору.
- Если Спиридон Гаврилович так решил, значится, так лучше, - поспешила урезонить разговор Аглая.
- Не бабье это дело о войнах рассуждать, - пробубнил под нос Алтынников, но Зюкина, чувствуя свою осведомлённость в данной теме решила всё ж таки хоть что-то да присовокупить.
- Это ж у вас, стало быть, убытки, Спиридон Гаврилович? Ежели с Европой покамест не торгуете.
- Ха! Катерина Матвевна, чугун, - с трепетом произнёс мужчина, чем вызвал подавленные смешки Зюкиной и Сони, которые заговорщически переглянулись, - это вам не тряпьё какое! Да мы Крым отстояли, благодаря пушкам и ядрам чугуна Алтынникова! – купец самодовольно улыбнулся и вздёрнул к потолку крупный нос картошкой. Зюкина сделала вдох, то ли, чтобы не расхохотаться, то ли, чтобы выдать очередной поток колких замечаний, но Аглая Михайловна настойчиво продолжала пускать разговор по нужному руслу, хотя, признаться, готова была растерзать свою подругу на клочки:
- А когда отбыть планируете?
- Да сразу опосля празднества, я уже распорядился, чтоб к вечеру заложили экипаж с поклажей, - с равнодушным спокойствием ответил купец.
- В ночь ехать по нашим-то дорогам?! Да вы что, Спиридон Гаврилович! Исключено! – возмутилась Екатерина Матвеевна с нежной тревогой взглянув за Софико и вновь на Спиридона и Аглаю, - Вы что же, про душегубцев не знаете? К чему такая спешка? Нет, решительно вас предостерегаю, одумайтесь!
Алтынников криво улыбнулся:
- Да-к поймали убивцев-то, нынче и поймали. Меня сам Кривопалов осведомил.
- Да? Неужто? Александр Степанович? – с каким-то особым благоговением произнесла Зюкина. Конечно, кровушки она попортила его управе и ему самому немало, но так то ж не от равнодушия. Катерина Матвеевна была глубоко раздосадована тем, что кто-то узнал что-то наперёд неё самой. Нужно непременно наведаться к надзирателям, да узнать все подробности, а ежели не облагодетельствуют сиим бедную участливую горожанку, пригрозить кипой новых заявлений и жалоб. - Ну раз он так сказал, стало быть, так и есть. Надеюсь, суд будет публичным, - женщина невольно облизнулась, предвкушая грандиозное разбирательство. 
- Так что не извольте беспокоиться, Аглая Михайловна, Софья Андреевна, я всё продумал, - он нарочито упустил Катерину. - Перво-наперво в Астрахань, там сядем на корабль и на север! Подальше от всех этих Севастополей и Балаклав. Зюкина хмыкнула, по её мнению, отношение к безопасности у Алтынникова было специфичным. На самом же деле Спиридон Гаврилович в Астрахань торопился к определённому сроку, где хотел заключить договор с одним дельцом о покупке доли в новом предприятии, который должен был пробыть там только до конца месяца.
В стороне буфета и биллиардной послушались шаги и твёрдый мужской голос, предположительно Алексея Петровича Найтаки. 
- Обождите-ка, любезные, - вскочил Алтынников, попутно беря с тарелки бублик, ответив на взгляд Екатерины с его любимым поросячьим хохотком, - За что уплочено, должно быть проглочено. – И беззаботно удалился, только слышались его возгласы, эхом доносившиеся из коридора. Найтаки уходил и Спиридон решил проводить его до выхода, а сам, распрощавшись крепкими рукопожатиями, встал посреди улицы, дожёвывая сладость. Соня отвернулась от окна и вздохнула свободнее, не видя и не слыша, наконец-то, Алтынникова. Аглая Михайловна чуть не прописала ижицу своей подруге за непочтительные разговоры с женихом её дочери и обещалась обходить её за версту, ежели та ещё раз чего ляпнет.
Софико посмотрела на альбом на своих коленях, под столом, пока старшие вели беседу она как-то невольно и как можно более незаметно рисовала, хотя и как-то бездумно водя по бумаге и не особенно стараясь. Сейчас, когда наступила передышка, девушка, наконец, сосредоточилась и взглянула на плоды своих трудов: среди витиеватых гроздьев винограда с точёными листьями, кота и голубей, кажется, только сейчас она заметила очертания неизвестного образа, единственно чем примечательного – выразительными смоляными кудрями. Соня смутилась сама себя и закрасила набросок чёрной штриховкой.

+1

10

Возле городской ресторации путь сыщику преградил экипаж Алтынникова. Сам жених стоял на крыльце, давая какие-то указания кучеру. Разминуться не было возможности, поэтому Михаил Иванович стянул картуз и, не вынимая руку из кармана, крикнул:
- Барин! Подайте копеечку, вам не убудь. А не жаль – так мне сойдет и рупь!..
Кучер обругал нахала последними словами и пригрозил кнутом, если не отойдет. Купец даже не взглянул на попрошайку, отвернувшись, будто заметил что интересное в окне на втором этаже. Пожав плечами и водрузив картуз на голову, Михаил Иванович прошел мимо коляски, пряча лицо в шарф. Постепенно мостовую под его ногами сменил щебень, а потом и грязь.
Улицы Нижнего города, в отличие от центральной части Пятигорска, только-только начинали свою жизнь. Была слышна грубая речь, перемежавшаяся отборной бранью, смех проституток, подыскивавших клиентов. Михаил Иванович чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Первым делом он заскочил к знакомой солдатке, занимавшейся скупкой краденного. Это была дородная, молодая еще женщина, с простым и в чем-то даже приятным лицом. Она воспитывала троих детей, и Михаил Иванович жалел ее. Благодаря его стараниям, потерпевшие выкупали у Серафимки вещи задешево, и все были довольны – и владельцы, и солдатка, и городской надзиратель, которому Серафимка время от времени предоставляла нужные сведения.
Зайдя в тесную комнатушку, где Серафима месила тесто, а из-за занавески слышалось детское посапывание, Михаил Иванович кашлянул, привлекая внимание хозяйки.
- Сегодня не подаю, - устало сказала женщина, поднимая на гостя глаза. – Иди, мил человек, детки у меня спят.
- Неужто не узнала, Фима? – со смехом поинтересовался Михаил Иванович, сдвигая картуз на затылок.
- Ваш благородь! – ахнула солдатка, поспешно бросая тесто и вытирая фартуком руки. – Да как вас признать?.. Чисто, убивец какой!
- Покажи, что купила, - сказал Михаил Иванович, уже привычно подходя к огромному коробу, куда Серафимка сбрасывала краденное.
Та с готовностью показала содержимое, вывалив вещи на кровать. Просмотрев все, надзиратель покачал головой. Похищенные вещи задушенных он знал наперечет, но ничего похожего не нашлось.
- Ладно, живи пока, - кивнул он Серафиме. – Потом как-нибудь зайду.
- Спасибо, ваш благородь, захаживайте! – она проводила его до дверей и подмигнула напоследок.
После солдатки путь Михаила Ивановича лежал в сторону маленького кабачка, где собирались самые отъявленные негодяи Пятигорска. Там никто не обратил внимания на бродягу, который достал затертый медяк и попросил водки и соленый огурчик на закуску.
Примостившись в уголке, Михаил Иванович залпом опрокинул стопку, поморщился, залихватски крякнул, закусил огурцом и приготовился слушать. Вся его работа, как справедливо замечали коллеги, состояла из «счастливых» случаев. Информация попадала к нему неожиданно, иногда вопреки здравому смыслу и теории вероятности. Но сам Михаил Иванович считал, что все счастливые случайности закономерны. Хочешь найти больше, говорил он Осипу, расширь границы поиска. Этим он сейчас и занимался – расширял границы поиска.
Сунув руки под мышки, наш бродяга надвинул картуз на глаза, привалился к стене, и словно уснул. Сидевшие рядом могли бы при желании услышать легкий храп, но никто не обращал внимания на еще одного посетителя притона.
Так Михаил Иванович провел не меньше часа. Сегодня ему не повезло - поблизости не было никого, кто заинтересовал бы полицейского. Люди пили, ели, ругались, иногда принимались драться, и ни разу обмолвились о поимке душителей.
Домой он брел с легкой головной болью, уставший, и недовольный. Выходной день подошел к концу, и завтра ему предстояло приступить к допросам вместе с господином Кривопаловым.

+1

11

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

День венчания выдался самый заурядный: поблёскивающее припекающее солнце перемежалось с застилающей горизонт неоднородной серостью облаков, воздух был плотный, даже удушливый. Нюансы брачного обыска разрешились ещё на днях, все необходимые свидетельства были собраны, хотя то, что жених находится "в добром уме и трезвой памяти" вызывало ехидные сомнения у Зюкиной, которая принялась оказывать активное содействие в подготовке и даже взяла на себя часть финансовых расходов из дружеского участия. За недолгие дни знакомства она успела глубоко расположить к себе Софико и стала ей чуть не за тётушку, а Катерина Матвеевна, не имевшая своего потомства, была тому только рада и даже в пылу забот отложила четыре текущих разбирательства и перестала докучать полиции.
Соня так и не смогла уснуть, хотя пост вызывал слабость и головокружение. Давешняя исповедь, очистившая душу, не принесла привычной светлой лёгкости, не искоренила гнетущие страхи. Когда рассвело, и небо стало пастельным с алыми подтёками зари, на "билете на женитьбу", который Софье Андреевне выдал священник, стали чётко просматриваться буквы: здесь были указаны её имя, возраст, сословие, а также отметка о том, что девушка регулярно бывает на исповеди, прошла обряд причастия и что после троекратного объявления брака в церкви никаких помех к свадьбе не выявлено. Соня с горечью перечитывала слова снова и снова, бумага совсем измялась, пропиталась потом и слезами. Как пропели петухи, Софья прильнула к святому образу - старинной иконе Божьей матери в солидном окладе, отделанном чеканкой, гравировкой и редкой россыпью жемчуга, рядом приютились изящные резные лампадки из серебра и алого стекла.  Авксентьева подолгу искренне молилась и навзрыд плакала не столько по обязательству старорусской традиции, сколько от бунтующих душевных терзаний. Девушка так и просидела, пока не вошла матушка и объявила, что Спиридон Гаврилович прислал "женихову шкатулку" с гостинцами и венчальными принадлежностями. Аглая принялась доставать и раскладывать, критично рассматривая, фату, обручальные кольца, венчальные свечи, духи, булавки и прочую мелочь, после чего "снарядиха" начала готовить молодую к венцу.
Сквозь слои муслина и глазета со вставками тафты и кисейных оборок, девушку пробивала дрожь. Она выглядела как настоящая куколка: кожа бледная, фарфоровая, пышное изысканное платье с длинным рукавом, причёска с пудреными волосами и венком из красных роз. Аглая Михайловна хотела ограничиться расшитыми капором с нарядными лентами, но купец настоял на венце в дань старинным обычаям. Софье с самого утра есть не полагалось, закованная в торжественное одеяние она чувствовала себя еле живой. По пути невесту осыпали хмелем, зерном и мелкими деньгами, отец встретил её у экипажа, впереди в отдельном везли венчальную икону. А как только ножка невесты неустойчиво шагнула на землю возле Скорбященской церкви, устланной ковровой дорожкой по-купечески, всё и вовсе слилось в сознании в ком из пёстрых, но обрывистых деталей, будто бы даже несвязных. Софья боязливо вжалась в руку отца, ступая по бархатной дорожке от входной двери до аналоя, повсюду свечи, густой кадильный запах, пары фимиама, страшная духота. Вот они стоят на розовом шёлке, доносится гулкое басистое:
- Обручается раб Божий Спиридон рабе Божией Софье.
Ещё мгновение, и дрожащий хрупкий пальчик закован в кольцо, на аналой, где лежит Крест и Евангелие, кладут венцы. Вновь строгий голос священника:
- Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть женой этого Спиридона, которого видишь перед собой? Многочисленные гости замерли в ожидании.
- Имею, честный отче, - тихо и робко пролепетала Соня, желая скорее уже отмучиться.
- Не связана ли ты обещанием с другим?
- Нет, не связана, - решительно ответила невеста, делая глубокий вдох, с мольбой с стыдом глядя на иконостас, умоляя Всевышнего дать ей сил сохранить достоинство и не проронить ни слезинки на людях, дабы не посрамить семью прежнюю и новую.
Далее началось таинственное освящение супружества Божественной благодатью.
- Благословенно Царство… - раскатилось по деревянной церквушке, как вдруг у Алтынникова погасла венчальная свеча. Все присутствующие разом ахнули, начали шептаться и пугливо креститься. У Спиридона Гавриловича забегали глаза, он нервно откашлялся, вытер пот со лба и поспешил поджечь свечу сызнова от сониной. Соне стало не по себе, но она старалась не подавать вида. Обряд возобновился, но Софья Андреевна как будто была в забытьи, очнулась она только, когда батюшка перешёл к благословлению, давая Софье приложиться к образу Пресвятой Богородицы, украшающему ее венец.
После церемонии процессия переместилась в Ресторацию. Было много людей, большинство из которых Софико видела впервые. Сыпались поздравления, Алтынников следил за наличеством подарков и разве что не производил опись на месте, пока ещё был трезв, разумеется. Свадьба была поистине толстотрапезной, отдавая странной и довольно нелепой смесью "французского с нижегородским". Все веселились, молодожёны исполнили первую кадриль vis a vis друг с другом. Спиридон Гаврилович танцевал как неуклюжий медведь, ему бы вприсядку с мужиками, а не потешать народ своими аллюрами. Соня держалась достойно, насколько могла, даже время от времени улыбалась, особенно, когда рядом начинала задорно щебетать Екатерина Матвеевна. Огорчал только Лёня, который быстро напился, начал дебоширить, прилюдно приставать к барышням и успел затеять с кем-то драку, после чего задиру усадили в угол и дали холодный индюшачий окорок приложить к распухшему фонарю на лице.

+1

12

Неделя прошла хлопотно, и без особой радости для Кривопалова. Пойманные Морозовым жулики не признавались в совершении страшных убийств, а клялись, что вышли на промысел впервые, от отчаяния и нищеты. Городской надзиратель тоже присутствовал при допросах, к вящей досаде Кривопалова, не рвался задавать каверзные вопросы и с каждым днем испытывал к бандитам все меньше и меньше интереса. Переживая чувство, сродни агонии, Кривопалов, сколько мог, отмахивался от Морозова, который уже в открытую говорил, что попались не душители. Ужасный час прозрения настал, когда на злополучной дороге нашли новые трупы. Кривопалов впал в депрессию. Запершись с Мишей Морозовым в кабинете, и выпив по стопке крепчайшей наливки, Александр Степанович совсем загрустил. Он ковырял вилкой кусок домашней колбасы и рассуждал о фатальном невезении. Михаил Иванович был сдержаннее, и больше налегал на колбасу, чем на водку, предпочитая оставлять жалобы начальника без комментариев.
- Миша, Миша, - тянул Кривопалов, - удивляюсь я несправедливости судьбы, которая обрушила на меня сей жестокий удар. Только что, казалось, мечта моя исполнилась – мы поймали злоумышленников, и вдруг такой конфуз…
- Никакого конфуза, - возразил Михаил Иванович. – Они признались, что совершали кражи и назвали своего подельника-конокрада. Мои люди нашли двух жеребцов, которые были украдены у Алинжукова.
Кривопалов вяло отмахнулся:
- Это все не то, Миша… Я уже телеграфировал, что мы нашли душителей, написал прошение на высочайшее имя… И все прахом, все пошло прахом. Что я сейчас сообщу в Петербург? Мол, ошиблись? Обознались?
Морозов покрутил стакан, и предложил:
- Подождем еще неделю, Александр Степанович? Что-то мне подсказывает, что бандиты вскоре выдадут себя. Им так долго все сходило с рук, что сейчас они совсем страх потеряли. На этом большинство и попадается.
- Неделя… Ох, Миша, полтора года не можем поймать, а тут – неделя… Ладно, давай, дружок. Вся надежда на тебя.
Снабженный этими сентиментальными напутствиями, Михаил Иванович отправился домой, чтобы расширив круг поиска поймать-таки в один прекрасный момент свою золотую рыбку. Поразмыслив, он решил потолкаться на городской площади и поговорить с попрошайками у церкви - вдруг да сболтнут что интересное А прогулки в экипаже поручил проводить Осипу вместе со вторым помощником и Абрамом.
Нарядившись в уже знакомую нам драную женскую кофту и излюбленный картуз с треснувшим козырьком, наш герой незаметно для горничной выскользнул на улицу, прошел три квартала, сторожась коллег, и влился в разношерстую толпу, которая в Пятигорске гордо называлась "Центральным рынком". За ним виднелись золотые купола собора.
Михаил Иванович провел у собора два дня. В первый же день нищие устроили конкуренту «теплую» встречу. Наш герой отделался синяком на виске и двумя-тремя ссадинами, зато после был принят с уважением. Емупредоставили отличное место возле церковных ворот, но Михаил Иванович, проявив благородство, от легкого заработка отказался и предпочитал проводить время на заднем плане, больше слушая и приглядываясь.
О чем болтали нищие? О чем только не болтали. Казалось, они знали все – кто у кого в любовниках, кто с кем в ссоре. Знали, кто какой суп варит и у кого из горожан именины на ближайшей неделе. Знали они и карманных воришек и тех, кто стоял над ними. Здесь жили по своим законам. Места у входа ценились дороже, за них приходилось отстегивать несколько копеек, а то и рубль тем, кто приходил из Нижнего города и «присматривал за порядком», обирая и без того обездоленных. Кто пытался работать на двух местах сразу – изгоняли с позором. Особым почетом были окружены слепые. Забрать незаметно милостыню у слепого из кружки считалось страшным преступлением. За это уводили к канаве с отбросами, проходящей за городом, и сбрасывали в черную зловонную жижу под общий смех и ругань.
Переночевав в ночлежке, куда его любезно пригласил голова попрошаек, Михаил Иванович, чуть свет, сидел уже возле церковной ограды, всматриваясь в прохожих и проезжих. Поспать ему не удалось, потому что с одной стороны бормотал одноногий Зига, рассказывая о своей пропащей жизни, а с другой пьяно храпела толстая баба, у которой под боком попискивал младенец.
Время от времени позевывая, законспирированный городской надзиратель сидел прямо на мостовой, вытянув ноги и являя прохожим затертые до дыр калоши разного размера. В стоявшей рядом деревянной мисочке сиротливо валялся двухгривенный, на который Зига жадно косился.
- Ты ж на войне был? – спросил Зига, стукая, развлечения ради, костылем по камням. – И грамоту знаешь? Давай напишем: подайте, дескать, Христа-радь, солдату-инвалиду, потерявшему здоровье на защите мирной жизни?..
Михаил Иванович хранил мрачное молчанье. Зига надоел ему еще в ночлежке.
- А может, куда в большие города подадимся? – продолжил робко одноногий. – Я, вишь, на жалость бить хорошо могу, как встану со своей культей, так монетки и сыпят сердобольные барышни. Только куда ж мне в большой город? Там и по шее получишь, и будешь стоять где-нибудь на морковкиных выселках… А с тобой меня никто не тронет. Пойдем, мил-друг? Де-енежек заработаем!..
Болтовня нищего заглушала пение, доносившееся из церкви. Был праздник девяти мучеников Кизических, чудотворца Мемнона и святителя Василия Сербского. Позволив себе на несколько минут прикрыть глаза, Михаил Иванович вслушался в слова праздничного тропаря: «Твердый и всесветлый лик мученик девяти-и… трисолнечнаго Божества исповедницы на судищи-и… начально взываху: кровь и души наша с телесы яко непорочную жертву приносим тебе-е…»
Невольно вспомнились последние жертвы душителей – помимо извозчика убийцы не пожалели и молоденькую Матильду Фингер, гостившую у бабушки, и возвращавшуюся в родительский дом. Ни ее молодость, ни слезы не заставили дрогнуть жестокие сердца. Над ней не надругались, и это было малым утешением.

+1

13

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC]
[STA]Прекрасная Софико[/STA]
[AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

Алтынников, взмыленный и багровый, крепко выпивший, прежде чем скрыться в экипаже, обругал всех и вся, на последние доводы тёщи и Зюкиной не ехать в ночь погрозился уже разбитым припухшим кулачищем и грозным "надобно, слышь, не пречь, женщна!", он чуть не напоил форейтора анисовкой, требовал, чтоб повсеместно орали: "горько!", сыпал медяками по мостовой и обещался разнести Пятигорск к ядрёной матери чугунными пушками.
- Вот тебе и царская мадера, - буркнул форейтор Козьмич, дунув на надоедливую стайку комаров, облепивших коленку. Соню весь этот фарс сводил с ума, она поскорее сбежала из объятий матушки и батюшки, кивнула брату, последний раз приголубила Митеньку и спряталась за дверцей, дрожа как тростинка. Аглая Михайловна крестила экипаж и беззвучно шевелила губами.
- Пей-ка, попей-ка, на дне-то копейка; а еще попьешь, так и грош найдешь! – заливисто затянул Спиридон, вспоминая один из свадебных обрядов и громко присвистнул, хлопнув себя по ногам.
- Ну! Скатертью дорожка! Аревуары вам, многоуважаемые! – купец икнул и скрылся вслед за молодой женой.
Гружёный экипаж тяжело покачнулся, натужно и как-то жалостливо скрипнув рессорами. Все слова были сказаны, благословения и напутствия отданы, а тягучие сумерки холодно и неприветливо высасывали цвет у ярких красок дня. Экипаж представлял из себя обширный дормез, запряженный лихой тройкою владимирских тяжеловозов, мускулистых и горбоносых с пушистыми щётками у копыт, но даже крепкие жилистые жеребцы с трудом тянули то, что предназначено для шестёрки; возглавлял упряжку угрюмый форейто¬р, от которого стойко пахло конским навозом и махоркой. Экипаж был неуклюже вытянутым, чтобы можно было спать в дороге, совершая длительные переезды, и весь будто бы трещал по швам, будучи ещё, кажется, современником императора Александра Павловича. Соне внутри было неуютно и непривычно, здесь можно было бы вытянуться, но скорее приходило на ум, что спокойно влезет гроб и не один. Даже по городским дорогам трясло, на пыльных бархатных занавесках неутомимо плясала золотая кисточка витого шнура, было слышно многоголосное стрекотание, сливавшееся в общий гул с аккомпанементом цокота копыт и скрипа, и на этом сносное нарушение умиротворения заканчивалось.
Алтынников вовсю горлопанил песни, нередко скабрёзные, размахивая руками, почмокивая и похрюкивая. Софью мотало из стороны в сторону, она трепетала и тихо плакала, неслышно причитая. Когда на одном из поворотов девушку сильно занесло, вместе со всем экипажем, Спиридон Гаврилович, поймавший её в свои крепкие объятия, принялся целовать новоиспечённую жёнку, вжимая всем телом в сиденье. Его густая борода грубой мочалкой царапала нежную кожу, движения были жадные, резкие, из губ неприятно смердело перегаром. Девушка была смиренная и почти безжизненна, она зажмурилась, тяжело дыша, но не от страсти, а от страха. Чувствуя её напряжение, Алтынников до боли сжал её запястье, хотя в том и не было надобности.  Его ладонь рывком оголила белое мраморное плечо, а после пальцы похотливо блуждали где-то под смятым кринолином вдоль вышитого белого чулка с накрахмаленной кружевной перевязью.
Издалека раздался звон колокола, последний на сегодня, мерный, звонкий, призывающей к вечерне. Соня встрепенулась и взмолилась:
- Обождите, Спиридон Гаврилович, умоляю! Дозвольте в церковь зайти на дорогу! Ничего более не прошу! Свечку Николаю Чудотворцу поставлю, боязно мне в такой пусть дальний без святого покровительства!
Алтынников явно пропустил половину слов мимо ушей.
- Тут те я покровительствую! – Мужчина недовольно сопел, широко раздвигая ноздри, его глазищи, крупные и тёмно-красные как кубанская черешня, смотрели с прищуром.
- А опосля… - пролепетала, опустив глаза, Софико, поняв сомнения мужа.
- От хитрая, бестрыжия! Истомить меня хочешь?! Ух! Иди, я нынче добрый. А уж как воротишься…Договор скрепить надобно, аль мамка порядку не научила? А ежели сбежать удумала! – Он снова погрозил кулаком, - Три шкуры спущу! Моя ты теперь, дужечка ты моя литая! Купец отпустил руки и нехотя отпрянул. Девушка выскочила из экипажа в исступлении отвращения, хлопнув дверью, за которой раскатисто невпопад купец запел что-то неразборчивое, больше похожее на завывания под нос.
По ступенькам церкви девушка вбежала не помня себя, мокрая пелена застилала глаза, а запахи почти не чувствовались забитым носом. Народ начал стекаться, набиваясь плотно, в честь праздников прихожан было больше обычного. Пряча лицо под платком, Софья поставила свечки у нескольких икон, читая в забытьи молитвы, что приходили на ум. Она не замечала горячие струйки воска, застывающие на пальцах, не слышала шёпота о "погасшей давеча венчальной свече", одно только отчаяние выло оглушающе громко внутри и кроме него ничего не было. Не дожидаясь начала вечерней службы, Соня медленно выплыла из церкви. Впереди чуть поодаль замер дормез угрожающим тёмным пятном, хотелось задержаться, ещё хоть немного.
У подступах к собору, как водится, крутились сирые и убогие. Софья Андреевна достала мешочек с деньгами, который тайком сунула её мать. Соня дала монетку крупной беззубой бабёнке с новорождённым, сопящем в куле из грязных тряпок, и у самой ограды остановилась. Здесь были двое: один при костыле, в ободранных пыльных лохмотьях и видом жалостливой забитой собачонки, завидев барышню, он будто невзначай пошевелил обрубком, вызывающим глубокое участие и сострадание; второй был скорее нелеп, чем жалок, возрасту неопределённого, весь чумазый, лицо щербатое, в женской, да ей-богу, драной женской кофте, заплатанных и изношенных до неприличества штанах, разных калошах и даже картуз на голове и тот колоритно порченый.
Софико посмотрела на них и задумалась, особливо глядя на культю несчастного. Вот уж где настоящие испытания и горе невосполнимое, а ей ли грех жаловаться? Ей ли причитать да гнушаться своей судьбой? Соне стало стыдно, но на душе полегчало, посветлело. Девушка вытерла с щеки крупную аки росу горькую слезу. Всё познаётся в сравнении, воистину правда. Она вдруг будто прозрела и от того не стала бросать полушки в миски, а, не брезгуя, склонилась и щедро положила им в ладони горячими пальцами по рублю от души.
- Помолитесь за меня, добрые люди! Мира вам! – она блаженно улыбнулась, приподнимаясь. Калека принялся ударять челом в чувствительных изъявлениях благодарности, но взгляд Софико почему-то цеплялся за его спутника. Было в его глазах что-то необъяснимое, чистое, беззлобное.
- Барышня, Спиридон Гаврилыч за вами послали-с, - послышался позади низкий голос запыхавшегося Козмича и сухой кашель вдогонку.
- Иду-иду, - мягко ответила она, благодарно окинула взором церковь, троекратно перекрестилась и направилась к экипажу. Решительно открыв дверцу, она увидела Алтынникова мирно и крепко спящим на боку, похрапывая. Выдохнув, она скромно пристроилась в уголке и только теперь ощутила, как сильно устала и утомилась за день, к тому же, она почти не ела от волнения и голодное головокружение обещало быстро сморить в сон.

+1

14

Бормотанье Зиги вызывало отвращение. Михаил Иванович снова открыл глаза. Внимание его привлек уже знакомый экипаж, запряженный красавицами-лошадками. Алтынников приехал помолиться! Городской надзиратель еле заметно усмехнулся, вспомнив, как клянчил копейку у самого богатого жителя Пятигорска и получил дырку от бублика.
Крытая коляска остановилась напротив собора, но из коляски показался вовсе не Алтынников, а дама. И в церковь она побежала так, словно за ней мчался легион чертей, и закрывала лицо платком, будто стыдилась сторонних взглядов. Когда дама вышла из церкви, то на ступеньках ей пришлось подобрать подол дорожного платья. Показалась ножка в дорожном замшевом сапожке. Почему-то эта ножка смутила Михаила Ивановича. С того места, где он расположился, ему была прекрасно видна тонкая щиколотка, обвязанная витым шнуром, и ажурный чулок охватывавший, словно облако, стройную лодыжку. Дама спустилась по лестнице, и подол скрыл и чулок, и сапожок. Михаил Иванович укорил себя за неблаговидный поступок – сидит себе городской надзиратель в грязи и дамам под юбки заглядывает.
Из коляски раздался густой голос Алтынникова, он кричал кучеру, чтобы поторопил Софью Андреевну, мол, ехать пора.
«Эге! Это, видно, молодая госпожа Калокольская, - сказал себе Михаил Иванович, воззрившись на женщину с удвоенным интересом. – Вот бы посмотреть, так ли хороша собой, как говорят».
Словно в ответ на его невысказанное желание, порыв ветра откинул платок с лица дамы, и она вскинула руку, ловя ускользавшую ткань. Темная накидка, до этого таинственно обнимавшая ее фигуру, превратилась в крылья диковинной птицы, открыв самую тонкую талию в Пятигорске. Золотистые локоны скользнули на грудь, и - как будто маленькая звездочка - блеснула и упала шпилька с ярким камешком, которую кто-то из нищих, не заметив, втоптал в грязь.
Михаил Иванович ощутил жжение в области груди, потом странное томление охватило все его существо, а в сознании закружился ураганный ветер. Сколько раз ему приходилось слышать восторженные отзывы о Прекрасной Софико - так называли избранницу Алтынникова в Пятигорске, но лично не встречал ее ни разу. Некоторые говорили, что она очень добра и стыдлива, и поэтому в обществе почти всегда закрывает лицо вуалью, дабы не тревожить ничьи умы и не привлекать лишнего внимания. Другие говорили, что Софико крайне хитра и расчетлива – вся в маменьку, поэтому и выбрала такую блестящую партию. За короткий миг Михаилу Ивановичу вспомнились все сплетни, что он слышал об этой женщине. Вспомнились и тут же растаяли без следа, потому что взгляд госпожи Алтынниковой на мгновение встретился с его взглядом. «Какие… ласковые глаза», - подумал он медленно, как в пьяном дурмане.
Тут Алтынникова справилась с платком и спряталась в него, как зверек в норку. Михаил Иванович очнулся от наваждения. «Одним взглядом!» - подумалось ему, и суеверный страх проник в душу. А вдруг ласковые глаза – это только маска?.. Маска, скрывающая черную и грозную душу? Такую, как эти тучи, что наплыли на собор, цепляясь за кресты на маковках.
А в следующее мгновенье она положила ему в ладонь монету. Пальцы ее были горячими и дрожали. И голос дрожал, когда она попросила молиться за нее.
Зига затрещал благодарностями и обещаниями молиться денно и нощно, но бормотанье его уже не имело для Михаила Ивановича никакого значения. Он вытянул шею, чтобы посмотреть, как женщина с ласковыми глазами проходит до церковных ворот, как кладет три земных поклона, крестясь медленно, сосредоточенно. Потом хлопнула дверца, свистнул кучер, застучали лошадиные копыта по мостовой  - и нет ее, как не бывало.
Михаил Иванович порылся в грязи, нашарил шпильку, оброненную красавицей, и зажал в кулаке.
Под руку сунулся Зига, его распирало любопытство:
- Сколь она тебе дала, браток?
Господин Морозов перевел взгляд на нищего, и некоторое время рассматривал его с каким-то недоумением и обидой. После прекрасного лица Софико вид Зиги был омерзителен. Сунув рубль одноногому, наш герой быстрым шагом направился в сторону базарной площади, плохо осознавая, куда и зачем он идет. Камешек шпильки больно впивался в ладонь, но он все крепче и крепче сжимал кулак, словно желал этой боли. Прохожие, на которых он натыкался, награждали его нелестными эпитетами, а порой и крепкими тумаками, которых он не слышал и не замечал.
В реальный мир городского надзирателя вернул пояс идущего впереди мужика. Этот пояс привлек внимание, и сначала Морозов не понял – чем именно, а когда понял – потерял интерес ко всему остальному. Сунув шпильку в карман, он надвинул картуз на глаза и, подобно хорошей охотничьей собаке, устремился в погоню.

+1

15

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC] [STA]Прекрасная Софико[/STA] [AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

Резкий порыв ветра, уютного и густого ночного воздуха, ворвался как-то вдруг, защекотав кончик носа. Софико заёрзала, сильнее кутаясь в колючую шаль из плотной шерсти. Было неудобно и жёстко, спина ныла, шея затекла, а на лбу у виска наверняка если не шишка, то красное пятно, - девушка прислонилась к деревянной стенке дормеза, забившись в угол и мирно спала, утомившись настолько, что её не беспокоил ни заливистый храп новоиспечённого мужа, ни жуткая тряска, на отдельных ухабах способная всю душу выбить у горемычных путников.
Вырываясь из ласковых объятий Морфея, Софья Андреевна успела заметить, что вокруг вдруг стало тихо, только глухо что-то шуршало неподалёку. Послышался сдавленный хриплый стон, снова шорох, шлепок, будто кого-то хлестнули по коже. Алтынникова вздрогнула и испуганно открыла глаза, всё ещё балансируя на грани сна и яви. Мгла щипала глаза, было трудно понять, что творится вокруг: чёрная тень угрожающе склонилась над Спиридоном Гавриловичем, под ней он отчаянно бил руками, цепляясь за всё подряд пальцами, а тень только пуще нагибалась, издавая натужные гортанные звуки. Соня вскрикнула, это было страшнее, чем увидеть ночью чёрта. От страха всё внутри свело и будто сжалось, сердце колотилось барабанным боем, а на лобике проступила холодная испарина.
- Ещё раз подашь голос – удавлю! – огрызнулась тьма. Софико, с широко открытыми от ужаса глазами, принялась кивать и креститься, она дёрнулась в противоположный угол просторного дормеза, дрожа всем телом, кровь билась в висках, груди и животе так громко, что девушка будто вся пульсировала. 
- Господь милостивый, спаси и сохрани! – одними губами прошептала Алтынникова, она видела, как нога Спиридона забарабанила по полу и, в трепете перепуга, снова дёрнулась в сторону. Видимо, в тот момент дорога вильнула влево, и экипаж качнулся со скрипом, подпрыгнув, к тому же, на очередном коварном ухабе. Софья не удержалась на ногах, её прибило к стенке, в темноте девушка схватилась за что-то скользкими от пота руками и кубарем выкатилась из дормеза, стремительно набирающего скорость на выровнявшейся дороге.
Софико не поняла, что произошло, весь мир закрутился в мрачном калейдоскопе. Ей подумалось, что так, должно быть, умирают. Боль пронзила моментально, но страх был сильнее этой боли. Открыв глаза, Алтынникова поняла, что лежит в сырой канаве, вся перепачканная, в ссадинах от поросли кустарника, через который она, судя по всему, перевалилась вниз, в сторону от дороги. Было больно сгибать правую руку, больно до крика, но она лишь тихо простонала, закусив губу, чувствуя на языке железный привкус крови. Повинуясь инстинктам, она вцепилась пальцами одной руки в дёрн и, не ощущая ничего, кроме страха, поползла вдоль придорожной канавы. Через некоторое время, ей удалось совладать с собой и подняться. Где-то в грязи канавы у корней кустарника осталась замызганная шерстяная шаль, а сама девушка принялась бежать в лес куда глаза глядят, лишь бы подальше. Лес ночью был тёмный и жуткий, куда ни глянь, под ногами хрустели сухие иголки и ветки, на лицо то и дело липла паутина, по щекам хлестали ветки. Софья бежала, подобрав левой рукой подол, но всё равно цеплялась и постоянно спотыкалась падала, взывала, поднималась и бежала снова, пока, запыхавшись, не рухнула очередной раз и уже не смогла подняться. Девушка забилась в ложбину под деревом и беззвучно зарыдала, свернувшись в клубок, от страха и холода у неё стучали зубы, ладони жгло от ссадин, рука постоянно напоминала о себе острой ноющей болью в локте, кое-где пыльные светлые пряди, торчащие паклями, склеились каплями крови. Было тихо, настолько, что тишина резала слух. Тихо, больно и жутко. Кричать о помощи было нельзя, Софья решила схорониться до утра. Она и сама не заметила, как задремала или это, скорее, был обморок.

+1

16

Определив направление, в котором следовали интересовавшие его личности, Михаил Иванович, быстрее зайца, обежал задворками квартал и, выйдя на улицу, поплелся навстречу мужику в ямщицком поясе и его приятелю. Поравнявшись с ними, Морозов, словно бы случайно, толкнул плечом одного из них.
- Куда лезешь, рвань?!
- Простите великодушно, - забормотал Михаил Иванович, испуганно тараща глаза и одновременно разглядывая лица предполагаемых преступников. Мужик в ямщицком поясе был русский, с черными густыми бровями и рыжей бородой, а его приятель походил на цыгана. Желтолицый, крупнозубый, мочка правого уха надорвана.
И цыган, и рыжебородый зашли в гостиницу, которую держала Матильда Генриховна. Гостиница на деле была борделем. Не самым шикарным в Пятигорске, но и не забегаловкой какой-нибудь. За ночь тамошние мадемуазели требовали не меньше пяти рублей.
Едва закрылась дверь известного заведения, Михаил Иванович свистнул шлявшегося неподалеку босяка, дал ему гривенник и записку с названием борделя.
- Отнесешь еврею, который живет на Заречной.
Мальчишка скривился:
- Это легавый, что ли?
- От него получишь еще гривенник. Только мигом!
Сохраняя презрительную мину, мальчишка скрылся с глаз почти мгновенно. Он не подвел, и спустя полчаса появился Абрам, одетый едва не хуже Михаила Ивановича. Безошибочно опознав в нищем начальника, Абрам завел обычную песню:
- Сегодня какой день, ваше благородие? Ведь суббота! Бог велел отдыхать, а вы что? Завтра, наверное, спать-почивать будете? А чем я хуже? Только сели за стол, я даже чашку чая не выпил…
- К Матильде зашли двое, - не слушая его причитаний, поставил задачу Морозов. – Один – детина с рыжей бородой, высокий, немного сутулится, второй – черный, нос, как слива, зубы крупные, немного наружу, ухо рваное. Рыжий – твой, я поведу второго. Понял?
- Понял, ваше благородие, - Абрам моментально побледнел и трусливо заоглядывался на заведение мадам Матильды. – Неужели – они?..
- А что? Поджилки затряслись? – холодно спросил Михаил Иванович.
Никто не обращал внимания на двух нищих, расположившихся возле канавы. Один сидел сгорбившись и что-то недовольно бормотал, поглядывая на небо, а другой вертел в руках картуз, пытаясь привести в порядок сломанный козырек.
Ссгустились сумерки, и к Пятигорску подкралась грозовая туча. Дождь полил ближе к полуночи, вымочив до нитки всех, кто не успел спрятаться под крышей. Михаил Иванович и Абрам оказались в числе сих несчастных. Прижавшись друг к другу, они сидели под козырьком табачной будки, давно уже заколоченной, карауля вход в гостиницу. Впрочем, не спускал глаз один городской надзиратель, а его подчиненный уткнулся длинным носом в коленки и посапывал, время от времени жалобно постанывая.
Рассвет встретили не менее неуютно. Небо разъяснилось, но подул пронизывающий ветер. Абрам проснулся и снова заворчал, на сей раз по поводу того, что неминуемо простынет и скончается во цвете лет от воспаления легких. Михаил Иванович не перебивал его излияний. За всю ночь он не сомкнул глаз ни на секунду. Бог знает, о чем ему думалось – о поимке ли бандитов, о переживаниях Кривопалова или о далеком Петербурге, но пальцы его вертели женскую шпильку, и нельзя было с уверенностью сказать, что мысли господина Морозова не витали вокруг ее прекрасной хозяйки.
Вдруг еврей вздрогнул и прислушался:
- Коляска стряпчего! – сказал он тревожно.
Слуху и чутью Абрама можно было доверять, поэтому Морозов насторожился: куда это едет Кривопалов в такую рань, в выходной день, да еще за город? По делу или личной надобности Кривопалов сюда бы никогда не поехал, а через нижние кварталы проходила выездная дорога.
- Сбегай! – велел Михаил Иванович. – Узнай, что там.
- Вот так всегда, - забрюзжал Абрам, разминая затекшие ноги. – Сбегай!.. Посмотри!.. Проследи!.. А прибавка к жалованию за ночную работу? Потом, Абрам, потом!..
- Чтобы одна нога здесь, вторая – там!
Коган исчез быстро, словно сквозь землю провалился. Отсутствовал он недолго, и когда вернулся, лицо у него было такое, словно он воочию увидел пришествие и наконец-то понял, что оно - второе, и все евреи непоправимо опоздали со встречей Мессии.
- За городом нашли Алтынникова! – выпалил он, едва отдышавшись. – Его самого и извозчика!.. Задушены!.. Кривопалов вас ищет с фонарями! Я сказал, вы на деле, так их высокоблагородие жутко ругались. И вправду, нужно поторопиться туда, как бы чего не вышло…
Михаил Иванович вскочил, пропустив последнюю часть речи Абрама мимо ушей:
- А жена?.. Госпожа Алтынникова?! Ее… тоже?..
Абрам нахмурился:
- Про жену ничего не знаю. Их высокоблагородие не упоминали. А причем…
- Сидишь и караулишь! И не смей упустить. Узнай, куда пойдут, где остановились и прочее. На какой версте нашли Алтынникова?.. – и, натянув картуз, Морозов припустил по улице еще быстрее, чем Абрам до него.
Еврей только развел руками, провожая взглядом начальника. Потом он снова сел возле табачной будки и заворчал еле слышно:
- Сидишь и караулишь… А выйдут они и разойдутся? Разорваться мне, бедному, надвое?..
В этот раз Морозову было не до конспирации. Миновав центр города, он влетел в дом госпожи Маханьковой с центрального входа, совершенно не заботясь о том, что его кто-нибудь увидит. Но надзирателю везло. Его не заметил дворник, не заметила бдительная горничная, да и по пути он никого не встретил. Заперев двери изнутри, Михаил Иванович сбросил лохмотья, затолкал их в сундук, наскоро умылся и побрился, морщась от холодной воды, затем надел мундир, схватил фуражку и поспешил в управу благочиния. Своего экипажа у него не было, для деловых поездок он пользовал казенную коляску.
…Злополучное место Морозов увидел издали. Тщетно подстегивая каурого коня, который по возрасту вполне годился в отцы Леди Катарин, знаменитой лошади генерала Гросвенора, осаждавшего в начале века Копенгаген, Михаил Иванович разглядел и долговязую фигуру Кривопалова, который уныло слонялся из стороны в сторону, и Осипа Никаноровича, рысившего между камнями и то и дело припадавшего к самой земле в поисках улик.
Кривопалов заметил коляску, замахал руками, а потом не выдержал и побежал навстречу.
- Где ты шлялся, Миша?! – возопил он. – Тут такое происходит!
- Сколько трупов? – вместо ответа спросил Морозов, бросая поводья Осипу и оглядывая местность.
- Два, - ответил стряпчий, - сам Алтынников и его кучер, Степанов Аким. Оба раздеты, на шее у Алтынникова – веревка. Экипаж, лошади, вещи - пропали. Вобщем, все, как обычно.
- А Алтынникова? Я видел ее вчера в карете.
Кривопалов заволновался и отправил кого-то в дом Касториных, справиться, отправлялась ли Софья Андреевна накануне вместе с мужем.
- Нашел что-нибудь? – спросил Морозов у Осипа, который продолжал месить грязь.
- Никак нет, ваше благородие, - огорченно покачал тот головой. – Дождь проклятущий – все замыл.
- А это что? – Морозов наклонился и подобрал женскую шпильку, доселе никем не замеченную. – А вот еще одна…
Он замолчал, потому что точно такая же шпилька лежала у него в кармане. Переодеваясь, он зачем-то прихватил ее с собой.
- Неужели самодовольный дурак еще и жену потащил в ночь? – выругался Кривопалов. – Жаль… такая красавица…
Все трое замолчали, Осип Никанорович поежился, как от озноба.
Морозов подозвал двух полицейских, скучавших возле коляски Кривопалова:
– Надо осмотреть все на полверсты вокруг. Вы пойдете с той стороны, а мы с Осипом с этой.
Скользя в грязи, разошлись в разные стороны. Кривопалов, на правах старшего по чину, остался на дороге. Не успели разойтись и на пятьдесят шагов, как Осип подал голос, зовя Михаила Ивановича. За чахлыми кустами была обнаружена шаль. И хотя она превратилась из модной обновки в жалкое подобие половой тряпки, провалявшись ночь в мокрой глине, Морозов безошибочно опознал ее.
- Это Алтынниковой, - произнес он сквозь зубы. – Ищем дальше.
Осип Никанорович сокрушенно покачал головой, но ничего не сказал. Морозов закусил губу, взбираясь по каменистому склону, внимательно оглядываясь, и в то же время страшась будущей находки. Он никогда не испытывал страха от вида трупов, но стоило только представить женщину с ласковыми глазами мертвой, лежащей здесь, в грязи…
Солнце медленно поднималось к полудню, становилось душно. Осип и Михаил Иванович перекликались через гряду камней, чтобы не терять друг друга.
- Далеко уже ушли, - крикнул в очередной раз Осип. – Может, вернемся? Вряд ли что найдем…

+1

17

Завозившись, начиная приходить в себя, Софико охнула: сгибать руку было больно и чувствовалось, как под извалянной в грязи тканью дорогой тонкой выделки распухло где-то у локтя. От этого рукав жал так, что хотелось первоочерёдно его оторвать. На этом неприятные ощущения не заканчивались: было чувство, что по щекам, рукам и шее что-то неугомонно ползает, открыв глаза, девушка с ужасом поняла, что это муравьи и прочие букашки, коих было в избытке. Она, как и полагается барышне, подобную живность не выносила, посему вздрогнула и принялась здоровой рукою стряхивать насекомых со слезами страха и отчаяния от своего положения и пережитого за ночь. На ладонях, некогда бледных и нежных, горели ссадины, волосы спутались и лишь кое-где торчали шпильки, нелепыми вихрами придерживая пряди, все в пыльной земле и листьях. Сквозь крону просачивался густой солнечный свет, но Софье Андреевне было зябко до дрожи. За дождливую ночь и туманное утро платье отсырело более чем полностью и куцые струйки тепла едва ли могли чем-то помочь несчастной. Хлюпнув носом, она попыталась встать, но сил не было, тогда она под щебетание беспечных птах поползла на коленях по твёрдой земле, устланной сухими иголками, ветками, листьями, мхом и прочей лесной прелестью, один раз даже скатилась в овраг и ещё долго лежала на его склоне, глядя в небо на покачивающиеся на ветру макушки красными опухшими глазами и лишь губы её беззвучно шептали молитвы. Чего боялась Алтынникова, так это закрывать глаза. Ей всё чудилось, что видит она как в предсмертной судороге выплясывает по полу экипажа ботинок Спиридона Гавриловича. Становилось жутко, даже с воцарением светлого дня. Самым сложным было выползти из оврага, на это ушло времени не меньше, чем на то, чтоб отварить целиком увесистую свиную рульку. Превозмогая боль, девушка приподнялась на руках и, рухнув под кустом калины с резными листьями и зелёными завязями ягод, перекрестилась. Отдохнув, Софико попыталась прислушаться, но кроме щебетания синиц и соловьёв, под барабанный бой дятлов, не было слышно ничего, к отчаянию Алтынниковой. До поры до времени. Эхом по лесу разнеслось: «..леко-о-о…уж..шли..и». Софья прислушалась, у неё в груди заколотилось сердце от затрепетавшей призрачной надежды. Последние слова прозвучали чётче. Соне даже почудилось, что где-то совсем рядом, за спиной. Она резко обернулась, но там никого не было. Коварный лес обманчиво путал звуки, закручивая их петлями.
- Постойте! Подождите! Помогите! Умоляю! – пыталась крикнуть она, но выходило только что-то хриплое и сдавленное, к тому же негромкое. Девушка решилась на последнее усилие и встала, опираясь на ствол старой толстой ольхи. Несколько шагов от одного дерева к другому дались будто на втором дыхании, но среди лиственных ширм она так никого и не увидела, но продолжила идти, хватаясь за щербатые стволы, прислушиваясь и озираясь, новый виток отчаяния комом стоял в горле и будто сдавливал грудь железными тисками.

[NIC]Софья Авксентьева[/NIC] [STA]Прекрасная Софико[/STA] [AVA]http://cs627126.vk.me/v627126941/8c64/giSxHi-ysAs.jpg[/AVA]
[SGN]В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
[/SGN]

+1


Вы здесь » Crosshistory. Salvation » XIX век » Сквозь туман тернистый путь блестит (май, 1856)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC